Mary Ruefle

The Art of Happiness
The American Poetry Review, Vol. 39 No. 1

I am too weak to speak,
that is why I am writing this —
will you please bring me some water?
I cannot make the few feet to the sink,
the art of happiness prevents me.
When you bring me the water
make sure it is in a glass.
Water would rather be held by a glass
than be in a stream on its way to the ocean.
That is the art of happiness.
Alas it will one day leave the glass
but water would rather be held by the body
than be in a stream on its way to the ocean.
Alas it will one day leave the body
but not to worry now.
That is the art of happiness.
When water enters us it becomes
delirious, it gets to push things out of its way,
it gets to form an opinion and then express it,
it gets to see what no once else has seen.
As you can see I am dying of happiness.
Please ask the surgeon to come
and remove this day —
I don’t want to die of happiness.
What’s a glass of water to you?
What’s a phone call or two?


Mary Ruefle

My Happiness

I laid my happiness in a field
My happiness lay in the field and looked up at the sky
My happiness extended the same courtesy to the clouds
My happiness in the field was visible for miles around
My happiness was visible to the hawk
My happiness was fond of the beetle beside it

A porcupine lumbered by
My happiness followed it
Perhaps because it was being followed
the porcupine "stole" my happiness
My happiness lumbered along after itself, happily
We came to a road
The porcupine went into a culvert and didn't come out
And that was the end of my happiness

"My Happiness" by Mary Ruefle, from Indeed I Was Pleased With the World. © Carnegie Mellon University Press, 2007

  • tallen

Борис Чичибабин.


Моя подруга варит борщ.
Неповторимая страница!
Тут лоб как следует наморщь,
Чтоб за столом не осрамиться.

Ее глазенушки светлы.
Кастрюля взвалена на пламя,
и мясо плещется в компаньи
моркови, перца и свеклы.

На вкус обшарив закрома,
лохматая, как черт из чащи,
постой, пожди, позаклинай,
чтоб получилось подходяще.

Ты только крышку отвали,
и грянет в нос багряный бархат,
куда картошку как бабахнут
ладони ловкие твои.

Ох, до чего ж ты хороша,
в заботе милой раскрасневшись
(дабы в добро не вкралась нечисть),
душой над снедью вороша.

Я помогаю чем могу,
да только я умею мало:
толку заправочное сало,
капусту с ляды волоку.

Тебе ж и усталь нипочем,
добро и жар -- твоя стихия.
О, если б так дышал в стихи я,
как ты колдуешь над борщом!

Но труд мой кривду ль победит,
беду ль от родины отгонит,
насытит ли духовный голод,
пробудит к будням аппетит?..

А сало, желтое от лет,
с цибулей розовой растерто.
И ты глядишь на божий свет,
хотя устало, но и гордо.

Капуста валится, плеща,
и зелень сыплется до кучи,
и реет пряно и могуче
благоухание борща.

Теперь с огня его снимай
и дай бальзаму настояться.
И зацветет волшебный май
в седой пустыне постоянства.

Владыка, баловень, кащей,
герой, закованный в медали,
и гений -- сроду не едали
таких породистых борщей.

Лишь добрый будет угощен,
лишь друг оценит это блюдо,
а если есть меж нас иуда,--
пусть он подавится борщом!..

Клубится пар духмяней рощ,
лоснится соль, звенит посуда...
Творится благостное чудо --
моя подруга варит борщ.


  • tallen

Осип Мандельштам.

Вы, с квадратными окошками, невысокие дома,—
Здравствуй, здравствуй, петербургская несуровая зима!

И торчат, как щуки ребрами, незамерзшие катки,
И еще в прихожих слепеньких валяются коньки.

А давно ли по каналу плыл с красным обжигом гончар,
Продавал с гранитной лесенки добросовестный товар.

Ходят боты, ходят серые у Гостиного двора,
И сама собой сдирается с мандаринов кожура.

И в мешочке кофий жареный, прямо с холоду домой,
Электрическою мельницей смолот мокко золотой.

Шоколадные, кирпичные, невысокие дома,—
Здравствуй, здравствуй, петербургская несуровая зима!

И приемные с роялями, где, по креслам рассадив,
Доктора кого-то потчуют ворохами старых «Нив».

После бани, после оперы,— все равно, куда ни шло,—
Бестолковое, последнее трамвайное тепло!

Katherine Philips

Content, To my dearest Lucasia


     CONTENT, the false World's best disguise,

     The search and faction of the wise,

     Is so abstruse and hid in night,

     That, like that Fairy Red-cross Knight,*

Who treacherous Falsehood for clear Truth had got,

Men think they have it when they have it not.


     For Courts Content would gladly own,

     But she ne'er dwelt about a throne:

     And to be flatter'd, rich, and great,

     Are things which do men's senses cheat.

But grave Experience long since this did see,

Ambition and Content would ne'er agree.


     Some vainer would Content expect

     From what their bright outsides reflect:

     But sure Content is more divine

     Than to be digg'd from rock or mine:

And they that know her beauties will confess,

She needs no lustre from a glittering dress.


     In Mirth some place her, but she scorns

     Th' assistance of such crackling thorns,

     Nor owes her self to such thin sport,

     That is so sharp and yet so short:

And painters tell us they the same strokes place

To make a laughing and a weeping face.


     Others there are that place Content

     In liberty from Government:

     But whomsoe'er Passions deprave,

     Though free from shackles, he's a slave.

Content and Bondage differ only then,

When we are chain'd by vices, not by men.


     Some think the camp Content does know,

     And that she sits o' th' victor's brow:

     But in his laurel there is seen

     Often a cypress-brow between.

Nor will Content herself in that place give,

Where Noise and Tumult and Destruction live.


     But yet the most discreet believe,

     The Schools this jewel do receive,

     And thus far's true without dispute,

     Knowledge is still the sweetest fruit.

But whilst men seek for Truth they lose their peace;

And who heaps knowledge, sorrow doth increase.†


     But now some sullen Hermit smiles,

     And thinks he all the world beguiles,

     And that his cell and dish contain

     What all mankind wish for in vain.

But yet his pleasure's follow'd with a groan,

For man was never born to be alone.


     Content herself best comprehends

     Betwixt two souls, and they two friends,

     Whose either joys in both are fix'd,

     And multiplied by being mix'd:

Whose minds and interests are so the same;

Their griefs, when once imparted, lose that name.


     These far remov'd from all bold noise,

     And (what is worse) all hollow joys,

     Who never had a mean design,

     Whose flame is serious and divine,

And calm, and even, must contented be,

For they've both Union and Society.


     Then, my Lucasia, we who have

     Whatever Love can give or crave;

     Who can with pitying scorn survey

     The trifles which the most betray;

With innocence and perfect friendship fir'd,

By Virtue join'd, and by our choice retir'd.


     Whose mirrors are the crystal brooks,

     Or else each other's hearts and looks;

     Who cannot wish for other things

     Than privacy and friendship brings:

Whose thoughts and persons chang'd and mixt are one,

Enjoy Content, or else the World hath none.

[AJ Notes:

     * cf. Spenser's Faerie Queene.

     † King James Bible, Ecclesiastes 1:18.—

"For in much wisdom is much grief: and

 he that increaseth knowledge increaseth sorrow." ]


Anne Collins

Another Song

Having restrained Discontent,
The onely Foe to Health and Witt,
I sought by all meanes to prevent
The causes which did nourish it,
Knowing that they who are judicious
Have alwaies held it most pernicious.

Looking to outward things, I found
Not that which Sorrow might abate,
But rather cause them to abound
Then any Greife to mittigate
Which made me seek by supplicacion
Internall Peace and Consolacion

Calling to mind their wretchednesse
That seem to be in happy case
Having externall happinesse
But therewithall no inward grace;
Nor are their minds with knowledg pollisht
In such all vertues are abollisht

For where the mind ’s obscure and dark
There is no vertu resident,
Of goodnesse there remaines no spark;
Distrustfullnesse doth there frequent
For Ignorance the cause of error
May also be the cause of terror

As doth the Sun-beames beutify
The Sky, which else doth dim appeare
So Knowledg doth exquisitly
The Mind adorn, delight and cleare
Which otherwise is most obscure,
Full of enormities impure.

So that their Soules polluted are
That live in blockish Ignorance.
Which doth their miseries declare
And argues plainly that their wants
More hurtfull are then outward Crosses
Infirmities, Reproach, or Losses.

Where saving Knowledg doth abide,
The peace of Conscience also dwels
And many Vertues more beside
Which all obsurdities expels,
And fils the Soule with joy Celestiall
That shee regards not things Terrestiall.

Sith then the Graces of the Mind
Exceeds all outward Happinesse,
What sweet Contentment do they find
Who are admitted to possesse
Such matchlesse Pearles, so may we call them;
For Precious is the least of all them.

VVhich when I well considered
My greife for outward crosses ceast,
Being not much discouraged
Although afflictions still encreast,
Knowing right well that Tribulacion
No token is of Reprobacion.

Divine Songs and Meditacions (1653), by Anne Collins

Василий Капнист


Кто счастья ищет в свете,
Тщеславие любя,
Тот ввек имей в предмете
Лишь одного себя.
Но я лишь рад покою,
Гордыне не служу,
В сей хижине с тобою
Я счастье нахожу.

Купцы в моря глубоки
За златом пусть плывут;
Цари пусть крови токи
За шаг границы льют,
Но я, не алча кровью
Купить вселенной всей,
Твоей одной любовью
Богаче всех царей.

Хоть хижина убога,
С тобой она мне храм;
Я в ней прошу от Бога
Спокойства только нам.
Но века чтоб прибавить,
О том я не молюсь:
Тебя, мой друг! оставить
И пережить боюсь.

Image and video hosting by TinyPic

Василий Капнист


Не тот счастлив, кто кучи злата
Имеет в крепких сундуках,
Кому фортуна торовата
В удел дает блестящий прах,
В чертог чей пышный и огромный
Несчастных не доходят стоны,
Встречая стражу при вратах.
Но тот, кто, скорбным сострадая,
Творил добро по мере сил,
Свои кто пользы забывая,
Лишь ближнему полезен был,
Для блага общего трудился,
Во счастии — не возгордился,
Несчастье — с твердостью сносил.

В семействе кто нашел отраду
И утешенье средь друзей,
Кто добрых дел своих награду
Находит в совести своей.
Тот жизни сей в путях опасных
Идет средь пропастей ужасных
Ко счастью истинной стезей.

Хотя судьба к нему озлится,
Он духом тверд, неколебим,
Удара грома не страшится;
От всех почтен, от всех любим,
Спокойно на грозу взирает;
Как дуб, что бурю презирает,
Тверд основанием своим.

Оленин! се изображенье
Достоинств и доброт твоих.
Не лести низкое внушенье
Вещает днесь в стихах моих,
В них нет витийственна искусства,
Но сердца благодарны чувства
И правды глас — источник их.

Теки ж — и, путь свой совершая,
С стези не совратись своей;
Души великой цель прямая —
Стремиться к счастию людей.
Живи же им во утешенье,—
И от небес благословенье
Прольется над главой твоей.


Image and video hosting by TinyPic

Василий Капнист


Хорошо тому о счастье,
Друг любезный! говорить,
Кто в житейском мог ненастье
Голову плащом прикрыть,
Тем, в котором мудрость скромна,
Из дворца ушед огромна,
Любит в шалаши ходить!

В море кто мирском бурливом
Мог, попутный ветерок
В парус уловя, заливом
К пристани привесть челнок,
Чтоб там груз свой непричудный —
Мир, любовь — снести хоть в скудный,
Но защитный уголок.

Там он, вне толпы мятежной,
И сует, и прихотей,
С милою подругой нежной
Роем окружен детей.
Видит в сине море дально
Льющийся струей кристальной
Ручеек веселых дней.

От вельможеских затейных
Убегает он пиров,
Но навстречу игр семейных,
Как дитя, бежать готов;
Дружбу в гости приглашает
И тишком с ней подстригает
Крылья счастливых часов.

Там он может на досуге
Звонку лютню острунять
И, о старом вспомня друге,
Песнь игриву напевать;
Может, с чванства сняв личину,
Счастья скромного картину
Всем на зависть представлять.

Так зачем, мой друг, хлопочешь
Легку песнь давать на суд?
Счастье петь свое ты хочешь?
Пой! судья не нужен тут:
С чувством рифма дружно ляжет,
И сказать, что сердце скажет,
Небольшой счастливцу труд!

29 ноября 1817

Image and video hosting by TinyPic
  • sentjao

Томас Транстрёмер. C-dur.

Когда он шел с любовного свиданья,
уже кружился снег.
Зима пришла,
пока они лежали вместе.
Светилась белым ночь.
И радостно шагал он.
И город весь кренился.
Улыбки мимолетны —
все улыбались в распахнутых воротниках.
Какая воля!
И вопросительные знаки пели о бытии Творца.
Так думал он.
И музыка на волю
летела в быстрый снег
широким шагом.
Все на пути к тональности C-dur.
И компас повернулся на C-dur.
Один лишь час без мук.
Какая легкость!
Все улыбались в распахнутых воротниках.

Пер. Владимира Тихомирова